Сопроводиловка — это никого ни к чему не обязывающая бумага, где указано имя арестованного. На обратной стороне дежурный обычно делает всякие пометки, например: «Буйствует, несколько раз бросался головой на стену, сам себя поранил», или: «Не отвечает за свои поступки, ударился о дверной косяк, сам себя поранил», или, наконец, просто: «Буйствовал и поранил себя».

И так далее.

Отворилась дверь со двора, и двое из радиопатруля втащили пожилого человека с разлохмаченной седой бородой. Прямо на пороге один из полицейских что было сил ударил задержанного кулаком в низ живота. Человек согнулся пополам и глухо взвыл — так могла бы выть собака. Дежурные как ни в чем не бывало занялись его бумагами.

Рённ бросил усталый взгляд на ударившего, но ничего не сказал.

Потом он зевнул и посмотрел на часы.

Два часа семнадцать минут.

Зазвонил телефон, один из дежурных снял трубку.

— Да, уголовная полиция. Гюставссон слушает.

Рённ нахлобучил меховую шапку и пошел к дверям. Он уже взялся за ручку, когда человек, назвавшийся Гюставссоном, сказал:

— Что, что? Одну минутку. Тебя зовут Рённ?

— Да.

— Есть дело.

— Какое еще дело?

— В Саббатсберге что-то случилось. По-моему, кого-то застрелили. А от парня, который звонил, проку не добьешься.

Рённ вздохнул и вернулся к столу. Гюставссон снял ладонь с микрофона и сказал:

— У нас тут как раз есть один из отдела по особо важным. Орудие крупного калибра. Как, как? — И без перерыва: — Да, слышу, слышу. Ну и жуть! Ты где находишься, чтоб поточней?

Гюставссон был худощавый мужчина лет тридцати, с лицом замкнутым и равнодушным. Некоторое время он слушал, потом снова закрыл микрофон рукой и сказал:

— Он стоит у главного входа в центральный корпус Саббатсберга. Одному ему не управиться. Не подсобишь?

— Да, — ответил Рённ. — Подсоблю.